Когда интеллект подешевел: что теперь дорого

Свет, за который больше не нужно работать

В начале XIX века час чтения при свече обходился европейцу примерно в несколько часов труда. Свечи были дорогими, коптили, их берегли. Экономист Уильям Нордхаус когда-то проделал занятную работу: он пересчитал стоимость света через рабочее время — и выяснил, что сегодня тот же час освещения стоит нам доли секунды работы. Не в тысячу раз дешевле. В десятки тысяч.

Интересно, однако, не это. Интересно, что произошло потом.

Когда свет подешевел, люди не стали просто больше читать по вечерам. Появились ночные смены и круглосуточные заводы. Появились больницы, работающие в три часа ночи. Аэропорты. Ночная жизнь как отдельная культура со своей музыкой, своей модой и своими профессиями. Города, которые видно из космоса. Подешевевший ресурс не просто удешевил старые занятия — он создал занятия, которых раньше не существовало и которые никто не предсказывал, сидя со свечой.

Сейчас у нас на глазах дешевеет то, что вся человеческая история считала самым дорогим и самым дефицитным: способность разобраться, сформулировать, проанализировать, изложить. Не «интеллект» в философском смысле — с ним всё сложно, — а его рабочая, прикладная часть. Та, за которую платили зарплату. Та, ради которой держали в штате умных людей.

И главный вопрос здесь — не «кого заменят». Этот вопрос все задают, и он, честно говоря, не самый содержательный. Главный вопрос другой: что становится дорогим, когда это дешевеет?

Ответ, к которому я прихожу, довольно неудобный. Особенно для тех, кто всю жизнь был отличником.

I. Дефицит переехал: теперь дефицитно намерение

Представьте двух юристов в одном офисе. Одинаковый стаж, одинаковые дипломы, одинаковая подписка на одну и ту же модель, оплаченная фирмой в один и тот же день.

Первый открывает окно диалога и пишет: «Составь исковое заявление о взыскании задолженности». Получает исковое заявление. Хорошее, кстати. Правит, отправляет, закрывает вкладку.

Второй сидит и думает три дня. Потом пишет: «У нас сорок клиентов малого бизнеса, каждый год у них зависает дебиторка на суммы от 300 тысяч до двух миллионов тенге, и они с этим ничего не делают, потому что юрист стоит дороже спора. Давай посчитаем, при какой себестоимости услуги это становится выгодно им и нам, и что нужно, чтобы туда попасть».

Оба «умеют пользоваться ИИ». Оба отлично формулируют запросы. Разница между ними не в промптах.

Я думаю, мы неправильно определяем главный разрыв. Все обсуждают пропасть между теми, кто освоил новые инструменты, и теми, кто не освоил. Но освоение — это навык одной недели. Через два года это будет так же неотличимо, как умение пользоваться поисковиком: никто не хвастается.

Настоящая пропасть, кажется, проходит в другом месте — между теми, кто знает, чего хочет добиться, и теми, кто ждёт задания.

Искусственный интеллект — усилитель. Он умножает способность человека действовать. Но усилитель, на вход которого не подан сигнал, выдаёт только шум. Доступ к сильной модели сам по себе не создаёт ни цели, ни инициативы, ни готовности брать на себя решение. Он делает быстрым того, кто уже знает, куда идти, и оставляет ровно там же, где был, того, кто ждёт указаний. Разница между ними была всегда — просто раньше она компенсировалась. Исполнитель был нужен: кто-то же должен был писать текст, считать таблицы, искать практику. Теперь эта компенсация уменьшается.

И вот здесь неприятная часть. Вся наша система образования — и школьная, и университетская, и корпоративная — настроена на производство исполнителей. Хороший ученик — тот, кто правильно решил поставленную задачу. Хороший сотрудник — тот, кто качественно выполнил поручение. Инициатива до сих пор во многих организациях считается формой нарушения субординации. Мы тридцать лет отбирали людей по способности хорошо делать то, что сказали, — ровно по тому признаку, который дешевеет быстрее всего.

Отсюда мой первый вывод, и он касается не только бизнеса: предпринимательское мышление становится полезным даже человеку, который никогда не откроет собственное дело.

Я имею в виду не регистрацию ТОО и не венчурные раунды. Я имею в виду отдельную компетенцию: увидеть проблему, которую другие не заметили или сочли неизбежной; предложить решение; довести его до результата, за который кто-то готов заплатить — деньгами, вниманием или доверием.

Врач в районной поликлинике, который замечает, что сорок процентов его времени уходит на выписки, и сам собирает себе шаблон, — не предприниматель. Но он действует как предприниматель. Учитель, который понял, что родители не читают его сообщения в чате, и перестроил формат, — тоже. Юрист госоргана, который заметил, что одна и та же ошибка в договорах повторяется двести раз в год, и написал памятку, — тоже. Никто из них не создаёт бизнес. Все они создают ценность на пустом месте, там, где до них была только жалоба на обстоятельства.

Раньше это было приятным дополнением к профессионализму. Сейчас, похоже, это становится самим профессионализмом.

II. Работа уезжает на края

Почти любой проект — от иска до строительства дома и от статьи до запуска продукта — раскладывается на три части.

Сначала кто-то определяет, что вообще надо сделать и зачем. Потом кто-то это делает. Потом кто-то смотрит на результат и решает, хорош он или нет.

Постановка. Исполнение. Приёмка.

Агенты и модели усиливают прежде всего середину. Именно исполнение — сбор материала, черновик, расчёт, компоновка, оформление — сжимается быстрее всего. И вот арифметика: если середина дешевеет, а концы остаются человеческими, то вся ценность стекается к краям. К умению правильно выбрать, что делать. И к умению понять, действительно ли это сделано.

У меня есть любимый мысленный пример, который, увы, всё меньше похож на мысленный.

Агент за четыре минуты готовит безупречное ходатайство. Ссылки на нормы точные, практика подобрана свежая, структура образцовая, ни одной опечатки. Единственная проблема: по этому делу не надо было подавать ходатайство. Надо было в тот же день сесть с процессуальным оппонентом и договориться, потому что клиенту нужны были деньги в этом квартале, а не победа в следующем году.

Система идеально исполнила плохо поставленную задачу. И сделала это быстро. То есть быстрее приехала не туда.

Скорость без направления — это просто более далёкое расстояние до цели.

Из этого следует очень практическая вещь, которую сейчас массово понимают неправильно. Управление агентами — это не соревнование в количестве одновременно запущенных процессов. Не спорт «у меня открыто двенадцать вкладок, а у тебя четыре». Работа с агентами — это работа с целями, ограничениями, критериями качества и обратной связью.

То есть это, вообще-то, менеджмент. Просто теперь им приходится заниматься каждому — включая огромное количество людей, которые никогда никем не руководили и не собирались. Умение объяснить, что считается хорошим результатом, всегда было редким: любой, кто пытался нанять подрядчика на ремонт, это знает. Теперь оно становится массовым требованием.

Со второй частью — с приёмкой — ещё интереснее, и там зарыта мина, к которой я вернусь.

Чтобы принять работу, нужно знать, как выглядит хорошая работа. Не «нравится / не нравится», а по существу: где здесь слабое место, что автор обошёл молчанием, какая ссылка выглядит убедительно, но не выдержит проверки. Это знание не приходит из чтения. Оно приходит из личного опыта выполнения — из тех самых лет, когда ты сам сидел и делал это руками, плохо, потом получше, потом нормально.

Мы собираемся сократить как раз эти годы. Об этом дальше.

III. Между сильной моделью и сильным бизнесом лежит огромный рынок

История, которую экономисты рассказывают друг другу уже сто лет.

В конце XIX века на заводы пришло электричество. Логично было ожидать взрыва производительности. Взрыва не произошло — примерно тридцать лет. Заводчики поступили разумно с их точки зрения: выбросили паровую машину, поставили на её место большой электромотор и оставили всё остальное как было — трансмиссионные валы под потолком, ремни, станки, выстроенные вокруг центрального привода. Работало. Прироста почти никакого.

Прирост случился, когда следующее поколение инженеров сообразило, что мотор можно поставить в каждый станок отдельно. А это значит, что цех больше не обязан быть выстроен вокруг вала. А это значит, что оборудование можно расставить по логике технологического процесса. А это значит конвейер, другая планировка, другие цеха, другая логистика, другие профессии и другая система обучения рабочих.

Технология была готова сразу. Готовность организации отстала на поколение.

Экономисты Эрик Бриньольфсон, Дэниел Рок и Чад Сиверсон описали эту закономерность как J-кривую производительности. Сначала компания вкладывается в невидимое: переобучение людей, перестройку процессов, новые данные, новые регламенты, новые способы контроля. Эти вложения статистика толком не видит — они «нематериальные». Зато видит затраты. Поэтому в первые годы кажется, что технология не окупается. А потом, если организация действительно перестроилась, кривая уходит вверх.

Теперь переведём это на язык сегодняшнего дня.

Юридическая фирма покупает всем сотрудникам подписки. Проходит полгода. Партнёр смотрит на выручку и не видит ничего. Начинается разговор о том, что «весь этот ИИ — переоценённая история».

Но давайте посмотрим, где на самом деле уходит время в этой фирме. Клиент две недели присылает документы по частям и половину теряет. Потом младший юрист день ищет в почте последнюю редакцию договора и находит три версии с одинаковым названием. Потом черновик лежит у партнёра неделю, потому что партнёр в процессах. Потом три круга правок, из которых два — про стилистику. Потом бухгалтерия не может выставить счёт, потому что не понимает, по какому проекту.

В этой цепочке собственно написание текста занимало, может быть, пятнадцать процентов времени. Фирма радикально ускорила пятнадцать процентов и искренне недоумевает, почему цикл сделки не изменился.

Отсюда — на мой взгляд, самая интересная предпринимательская гипотеза сегодняшнего дня: самая большая возможность находится, вероятно, не в создании ещё более умного ИИ, а в перестройке работы вокруг уже существующего.

И это отличная новость для огромного количества людей, которые не умеют обучать нейросети и никогда не научатся. Между «есть сильная модель» и «есть сильный бизнес» лежит гигантское поле, на котором нужны совсем другие компетенции: понимание, как реально устроена работа в конкретной отрасли; способность разговаривать с людьми, которые эту работу делают; терпение, чтобы разобрать процесс на части и собрать заново.

Практический вывод для тех, кто что-то продаёт. Оффер «мы генерируем документы в десять раз быстрее» — плохой оффер. Он адресован к пятнадцати процентам проблемы, и клиент это чувствует, даже если не может сформулировать. Оффер «договор от заявки до подписи за два дня вместо трёх недель, и вот как мы это гарантируем» — совсем другой разговор. Первый продаёт скорость печати. Второй продаёт устранение узкого места целиком.

Разница между ними — это разница между вендором и партнёром. И, как правило, разница в цене на порядок.

IV. Автоматизация не обязательно сжимает рынок. Иногда она открывает спрос, которого не было

Есть очень устойчивая интуиция: если машина умеет делать работу человека, работы для человека станет меньше. Она кажется настолько очевидной, что её редко проверяют.

История её регулярно опровергает — не всегда, но достаточно часто, чтобы отнестись серьёзно.

Классический сюжет — банкоматы. Их массовое распространение в США пришлось на конец 1980-х и 1990-е. Кассир в отделении делал ровно то, что делает банкомат: выдавал наличные. Логика подсказывает, что кассиры должны были исчезнуть. Экономист Джеймс Бессен показал, что произошло иначе: количество кассиров в отделении сократилось, стоимость содержания отделения упала, банки начали открывать отделения гораздо активнее — и общее число кассиров какое-то время даже росло. Изменилось содержание работы: от выдачи денег к продажам и обслуживанию клиентов.

Другой сюжет — фотография. Плёнка стоила денег, проявка стоила денег, в кассете было тридцать шесть кадров, и человек думал, прежде чем нажать. Сегодня в мире делается несколько миллиардов снимков в день. Профессия фотографа не исчезла — исчезла её часть, связанная с технической сложностью съёмки, и выросла часть, связанная с постановкой, вкусом и умением работать с людьми.

Логика простая: если услуга дешевеет, её начинают покупать чаще. И тогда всё зависит от арифметики — насколько сильно вырастет спрос по сравнению с тем, насколько выросла производительность.

Отсюда полезный вопрос для любого, кто ищет продукт: чего люди сегодня не делают вообще, потому что это слишком дорого?

Не «что мы делаем и как это удешевить», а «что не делается никогда, хотя должно бы».

Я применю этот вопрос к своей отрасли, потому что она мне понятнее прочих.

Человек покупает квартиру в Алматы. Это, вероятно, крупнейшая сделка в его жизни. Заказывает ли он юридическую проверку истории объекта — всех переходов права, обременений, судебных споров, банкротств прежних собственников, законности перепланировок, прав третьих лиц? В подавляющем большинстве случаев нет. Не потому, что не считает это важным. Потому что проверка стоит ощутимых денег, занимает время, и вообще «нотариус же смотрит». Люди покупают жильё на доверии, на удаче и на честном слове риелтора.

А теперь представьте, что такая проверка стоит пять тысяч тенге и делается за час. Сколько людей её закажут? Я подозреваю, что почти все — потому что при такой цене отказываться нерационально даже параноику наоборот.

Малый бизнес не судится по долгам в четыреста тысяч тенге. Не потому, что деньги не нужны, — потому что юрист, госпошлина и полгода нервов стоят дороже спора. Это не отсутствие спроса. Это спрос, задавленный ценой. Он никуда не делся, он просто не проявляется в статистике, и поэтому его как бы нет.

Никто не показывает юристу трудовой договор перед подписанием. Договор с подрядчиком на ремонт читают после того, как подрядчик исчез. Договор аренды помещения обсуждают с юристом на стадии выселения. Во всех этих случаях профилактика дешевле лечения в десятки раз — и всё равно не покупается, потому что в момент подписания она кажется избыточной тратой.

Моя гипотеза: возможности в юридической работе лежат не столько в удешевлении того, что уже заказывают, сколько в проверках, которые никто никогда не заказывал. Это огромный слой не-потребления, скрытый под ценой.

Но здесь я обязан быть честным до конца, иначе получится реклама, а не анализ.

Первое. Техническая заменимость операции и экономическая ненужность работника — совершенно разные вещи. То, что машина умеет делать шаг, не означает, что человек, делавший этот шаг, лишний: он может делать десять других шагов, и его ценность может даже вырасти. Опросы про «сколько процентов задач автоматизируется» систематически путают эти два вопроса.

Второе, и оно неприятнее. Рост числа заказов сам по себе не гарантирует роста занятости. Если проверок станет в десять раз больше, а делать их можно будет в пятьдесят раз быстрее, суммарно работы для людей станет меньше, а не больше. Спрос должен расти быстрее производительности — иначе расширение рынка не спасает работника, а только удешевляет услугу.

Никто не знает эти коэффициенты заранее. Ни я, ни авторы бодрых прогнозов, ни авторы мрачных. Тот, кто утверждает, что знает, скорее всего, что-то продаёт.

V. Сокращая начинающих, компания съедает собственное будущее

Теперь о мине.

Летом 2026 года исследователи Стэнфордской лаборатории цифровой экономики обновили работу с говорящим названием «Канарейки в шахте». Они смотрят на данные американской платёжной системы ADP — это реальные расчётные листки, а не опросы, — с ноября 2022 года по июнь 2026-го.

Основная находка не в том, что всех уволили. Она в форме изменения.

Молодые работники 22–25 лет в профессиях с высокой подверженностью ИИ демонстрируют отставание в занятости примерно на 19% относительно сверстников в менее затронутых сферах. Годом раньше, в июльских данных 2025-го, это отставание составляло 15%. Причём проседают именно те роли, где ИИ используется для замещения человеческих задач; там, где он используется как дополнение к работнику, занятость держится или растёт — особенно у опытных специалистов.

Авторы, к их чести, аккуратны: они прямо пишут, что это описательные закономерности, а не оценка причинного эффекта; что часть различий объясняется образованием; что часть расхождения началась ещё до массового распространения генеративных моделей; и что массового вытеснения работников по всей экономике они не наблюдают.

Но обратите внимание на характер сдвига. Изменения происходят не там, где шумно — не в увольнениях, — а там, где тихо: в найме. Никого не выгоняют. Просто перестают брать новых.

Это чрезвычайно коварная форма перемен. Уволенный человек — это событие. Он идёт в профсоюз, в суд, в социальные сети, о нём пишут. Ненанятый человек — это не-событие. Его никто не считает, он не появляется в новостях, его отсутствие невидимо для всех, кроме него самого.

Карьерная лестница может разрушаться снизу совершенно незаметно для тех, кто уже стоит на верхних ступенях. Ты приходишь на работу, у тебя всё в порядке, ты даже стал эффективнее. Ты не видишь, что под тобой больше нет ступеней. Это выяснится лет через семь.

И вот в чём фокус. Начальная должность — это всегда две вещи одновременно. Это рабочее место. И это способ накопления опыта, то есть школа.

Младший юрист, который два года ищет практику, сводит таблицы, вычитывает договоры и пишет черновики, которые старший потом раскатывает красной ручкой, — он не просто выполняет дешёвую работу. Он в этот момент производится как эксперт. Через эти скучные две тысячи часов формируется то самое чутьё: где в договоре обычно закапывают проблему, почему вот эта формулировка выглядит нормально, но в суде развалится, что на самом деле означает, когда клиент говорит «там всё чисто».

Если убрать нижнюю ступень ради экономии в текущем квартале, возникает вопрос, на который сегодня ни у кого нет ответа: откуда через семь лет возьмутся люди, способные оценивать сложные решения?

Вернитесь к разделу про приёмку. Ценность смещается к постановке задачи и к оценке результата. Но способность оценивать результат вырастает только из опыта его производства. Судья, который никогда сам не писал иск, будет судить хуже. Партнёр, который никогда не сидел в архиве, не почувствует, что в подборке чего-то не хватает. Редактор, который никогда не писал текстов, будет править запятые.

Мы рискуем оптимизировать именно тот участок, на котором делались эксперты, и обнаружить через несколько лет, что у нас есть фантастически быстрые инструменты — и никого, кто способен сказать, хорош ли результат.

Вывод для любой организации, которая планирует существовать дольше трёх лет: если рутинные поручения больше не работают как школа профессии, обучение придётся проектировать отдельно и оплачивать осознанно.

Раньше обучение было побочным продуктом рутины и потому казалось бесплатным. Никто не выделял бюджет на «производство экспертов» — оно происходило само, как тепло от работающего мотора. Теперь мотор стал эффективнее и греется меньше. Значит, отопление придётся ставить отдельное: реальные дела с самого начала, наставничество как оплачиваемая обязанность, а не как одолжение, систематический разбор ошибок, постепенная передача ответственности — и, что важнее всего, право на ошибку в контролируемых условиях.

Это дорого. Это не окупается в текущем квартале. Именно поэтому большинство этого не сделает — и именно поэтому те, кто сделает, через несколько лет окажутся единственными, у кого есть люди.

VI. Неожиданный реванш гуманитарного образования

Последние двадцать лет родителям и школьникам говорили простую вещь: философия — это не профессия, история — это хобби, иди на программиста. В Казахстане это звучало особенно настойчиво, и в общем не без оснований: рынок действительно платил за инженерные навыки.

А теперь возможен странный поворот.

Когда вариантов было мало, ценилась способность произвести вариант. Когда вариантов становится сколько угодно и они производятся за секунды, начинает цениться способность выбрать — понять, какие из них достойны внимания и почему.

Философия, история, литература, искусство, музыка — это, если убрать возвышенные слова, тренажёры суждения. Они не дают знаний, применимых в понедельник утром. Они дают натренированное различение: чем аргумент отличается от риторики, чем форма отличается от содержания, почему одно решение через сто лет считают великим, а другое — модным.

Я бы сформулировал задачу образования сегодня примерно так: научить отличать красивое от убедительного, убедительное от истинного, а полезное — от просто впечатляющего.

Это не абстракция. Языковая модель по своему устройству великолепно производит убедительное. Это её сильнейшая сторона и её главная опасность одновременно. Текст, который звучит как заключение эксперта, и текст, который является заключением эксперта, различаются признаками, которые надо уметь видеть. Человек без натренированного суждения этой разницы не увидит — и, что хуже, не будет знать, что не видит.

Но здесь нужна немедленная оговорка, иначе получится приятная сказка для гуманитариев.

Вкус без технической базы — это вкусовщина. Юрист, который «чувствует», что ссылка на норму неправильная, но не может открыть кодекс и проверить, бесполезен и опасен. Врач с прекрасным клиническим чутьём и без знания фармакологии — это катастрофа с человеческим лицом. Оценка, не опирающаяся на способность проверить, вырождается в субъективное впечатление, а субъективное впечатление легко подделать — собственно, именно этому машины научились лучше всего.

Так что речь не о том, что гуманитарии победили технарей. Речь о том, что разделение всегда было ложным, а сейчас оно становится ещё и дорогостоящим. Нужны обе половины: способность проверить и способность оценить. Первая без второй даёт исполнителя, который скоро подешевеет. Вторая без первой даёт эксперта, которого можно обмануть красивым абзацем.

VII. «Это сделал человек» — характеристика, а не оправдание

В 1997 году Deep Blue обыграл Каспарова, и все написали, что шахматы кончились. Зачем смотреть, как люди играют хуже машины?

Прошло почти тридцать лет. Шахматы переживают лучший период в своей истории: миллионы людей играют онлайн ежедневно, турниры смотрят больше, чем когда-либо, гроссмейстеры стали медийными фигурами со стримами и миллионами подписчиков. Машина, которая играет несопоставимо сильнее любого человека, доступна бесплатно в телефоне — и это никак не уменьшило интерес к тому, как играют люди.

Автомобиль ездит быстрее человека сто с лишним лет. На марафоны записываются десятки тысяч.

Из этого следует гипотеза, которую я считаю недооценённой: «это сделал человек» может стать значимой характеристикой продукта, а не извинением за его несовершенство.

Но здесь нужна осторожность, иначе получится утешительная мантра для тех, кому страшно. Этот эффект работает далеко не везде.

Никто не платит надбавку за то, что рентгеновский снимок описал человек, а не алгоритм. Никто не гордится тем, что бухгалтерский баланс сведён вручную. Там, где ценность — исключительно в правильности результата, происхождение результата никого не волнует, и правильно делает.

Эффект работает там, где ценность лежит в отношениях, а не только в результате.

И вот здесь для меня самая важная различительная линия во всём этом тексте. Есть качество результата — и есть ценность отношения. Это разные вещи, и их постоянно путают.

Можно получить технически более сильный ответ от машины и всё равно предпочесть разговор с конкретным человеком. Из-за доверия, накопленного за годы. Из-за общей истории, где не надо объяснять контекст. Из-за простого желания быть понятым именно этим человеком, а не понятым вообще.

Для профессий, построенных на доверии, это критично, и это плохо осознают внутри самих этих профессий. Клиент, который приходит к адвокату, приходит не только за документом. Он приходит, чтобы кто-то взял на себя часть его тревоги, чтобы кто-то сказал: «Я понимаю вашу ситуацию, я делал это сто раз, вот что мы будем делать». Пациент, который идёт к врачу, хочет не только диагноз. Родитель, который выбирает школу, выбирает не учебную программу.

Профессионал, который считает, что продаёт текст или диагноз, будет вытеснен тем, кто производит текст и диагноз дешевле. Профессионал, который понимает, что продаёт снятие неопределённости и разделённую ответственность, находится в принципиально другой позиции.

И всё же — оговорка, без которой этот раздел был бы нечестным. Это направление поиска ценности, а не гарантированное убежище. Я не утверждаю, что человеческое общение навсегда останется за пределами возможностей машин; я утверждаю только, что сегодня там есть ценность, которую мало кто целенаправленно ищет.

VIII. Даже изобилие не отменит конкуренцию — оно сменит её предмет

Допустим на минуту, что правы оптимисты. Допустим, базовые товары и услуги дешевеют радикально: качественная медицинская консультация, приличное юридическое сопровождение, персональное обучение, приемлемый софт для любого дела становятся доступны почти каждому.

Исчезнет ли конкуренция?

Нет. Она переедет.

Потому что есть дефицит, который невозможно устранить производством. Признание относительно по своей природе. Нельзя сделать всех самыми уважаемыми — это ровно такая же логическая невозможность, как сделать всех выше среднего роста. Сколько бы благ ни производила экономика, количество мест на вершине любой иерархии остаётся ограниченным самим определением вершины.

Значит, возникает вопрос, который я считаю по-настоящему важным и почти не обсуждаемым: во что общество направит конкуренцию за значимость, когда конкуренция за выживание ослабнет?

История даёт разные ответы, и не все обнадёживают. Сословия, освобождённые от необходимости зарабатывать на жизнь, направляли высвободившуюся энергию по-разному. Иногда — в науку, коллекционирование, меценатство и путешествия; так возникла европейская наука Нового времени, которую делали люди, не нуждавшиеся в зарплате. Иногда — в дуэли, интриги, демонстративное потребление и изощрённую скуку. Освобождение от нужды само по себе не делает человека ни счастливым, ни полезным. Оно просто высвобождает ресурс, который надо куда-то деть.

Отсюда мой вывод, выходящий за рамки экономики: будущее нельзя описывать только через производство и потребление.

Обсуждение будущего сейчас почти целиком ведётся в терминах ВВП, рабочих мест и доходов. Как будто единственный вопрос — сколько люди будут производить и сколько потреблять. Но человеку нужно не только потреблять. Ему нужно быть нужным. Ему нужны основания уважать себя, которые он сам считает уважительными.

Значит, обществу понадобятся достойные способы заслуживать признание — через исследование, мастерство, заботу о других, общественную деятельность, наставничество. Причём такие, которые действительно считаются в этом обществе за достижение, а не назначаются сверху как утешительный приз для лишних людей.

Иначе материальное изобилие вполне комфортно уживётся с массовым ощущением собственной ненужности. И это, к сожалению, не гипотеза. Общества, где базовые потребности закрыты лучше всего в истории человечества, демонстрируют показатели одиночества, тревожности и бессмысленности, которые никак не следуют из уровня их богатства.

Сытость не является синонимом благополучия. Мы почему-то каждый раз узнаём это заново.

IX. Цена всё хуже рассказывает о ценности

Сколько стоит поисковик? Ноль.

Сколько он стоит? В одном из исследований Эрика Бриньольфсона и его коллег людей спрашивали, какую сумму нужно заплатить, чтобы они отказались от пользования поисковыми системами на год. Медианный ответ измерялся тысячами долларов — на порядки больше нуля, который эта услуга вносит в потребительские расходы.

Это разрыв, который традиционная статистика не видит по устройству. ВВП считает оборот: сколько денег перешло из рук в руки. Услуга, которая приносит человеку огромную пользу и при этом бесплатна, вносит в ВВП практически ничего. Более того, если новый инструмент позволяет обойтись без платной услуги, ВВП формально снижается — при том что человеку стало лучше.

Подход, который называют GDP-B, предлагает мерить не только денежный оборот, но и получаемые выгоды — сколько люди готовы были бы заплатить за то, чтобы не лишиться того, что у них уже есть бесплатно. Это дополнение к ВВП, а не его замена: считать деньги всё равно нужно, потому что зарплаты платят деньгами, а не полезностью.

Для всех, кто делает продукт, из этого следует очень практичный исследовательский приём.

Обычный вопрос: «Сколько вы готовы за это заплатить?» Люди отвечают на него плохо. Они вежливые, они не знают, они называют цифры из вежливости или из желания поторговаться.

Другой вопрос: «Что вы потеряете, если завтра этого не станет?»

Назовём это тестом отключения. Ответ «ну, будет неудобно» и ответ «я не смогу работать, мне придётся нанимать человека» описывают два совершенно разных бизнеса, даже если сейчас оба продукта стоят одинаково. Первый — приятная функция. Второй — часть инфраструктуры чьей-то жизни или работы.

Опять же, честная оговорка: это не отменяет проверку платёжеспособного спроса. Огромная польза при нулевой готовности платить — это благотворительность, а не бизнес, и множество прекрасных продуктов умерло именно так. Но тест отключения помогает отличить то, что людям нравится, от того, без чего они уже не могут. А это, как правило, и есть разница между продуктом, который придётся продавать, и продуктом, который начинают покупать сами.

X. Богатая экономика не гарантирует благополучия тем, кто в ней живёт

Теперь о самом главном — по крайней мере для меня, учитывая, чем я занимаюсь.

Автоматизация может одновременно увеличивать общий объём создаваемой ценности и ослаблять позиции конкретных людей, чей труд становится заменимым. Эти два процесса не противоречат друг другу. Экономика в целом богатеет; переговорная сила отдельного работника падает.

И тут важно понять одну вещь, которую обычно подают как техническую деталь, хотя она глубоко политическая.

Есть два разных способа применять технологию. Можно усиливать человека — дать ему инструмент, который делает его втрое эффективнее, и тем самым повысить ценность его труда. Можно замещать человека — построить систему, которая позволяет обойтись без него.

Технически это часто одни и те же алгоритмы. Экономически и социально это две совершенно разные машины, потому что они по-разному распределяют доход и переговорную силу.

Инструмент, который делает юриста втрое эффективнее, повышает его рыночную позицию: он нужен, и он теперь дороже стоит. Сервис, который позволяет клиенту обойтись без юриста, понижает её. Оба могут быть написаны на одном фреймворке одной командой за один спринт.

И выбор между ними определяется, как правило, не технологией. Он определяется тем, кто платит за разработку и что он оптимизирует. Заказчик, который платит зарплаты, чаще финансирует замещение. Заказчик, который сам делает работу, чаще финансирует усиление. Это не заговор — это арифметика интересов, и она работает молча.

Отсюда мой главный социальный вывод: помощь людям в переходе — это часть внедрения технологии, а не благотворительность после его завершения.

Сейчас принято рассуждать так: сначала внедрим, получим эффект, а потом, если возникнут социальные проблемы, что-нибудь придумаем — переобучение, пособия, программы поддержки. Проблема в том, что «потом» наступает через годы, а к этому времени человек, вылетевший из профессии в сорок пять, уже потерял квалификацию, связи, уверенность и время. Переобучение работает как профилактика и почти не работает как реанимация.

И ещё: недостаточно показать, что экономика в целом выиграла. «В среднем» — плохая единица измерения человеческой жизни. Средняя температура по больнице не утешает конкретного пациента.

Поэтому к любому внедрению — в компании, в отрасли, в государственной программе — я бы прикладывал три вопроса.

Кто получил новые возможности?

Кто потерял прежние?

И — самое важное, самое редко задаваемое — как человек может перейти из второй группы в первую?

Если на третий вопрос нет конкретного ответа с именами, сроками и деньгами, то у вас не стратегия внедрения. У вас её половина, а вторая половина будет оплачена кем-то другим, обычно теми, кто меньше всех может себе это позволить.

Чего здесь не следует перепутать

Я обязан сказать несколько вещей прямо, потому что тексты вроде этого легко читаются как обещание.

Ничто из перечисленного не является гарантированным убежищем. Постановка задач, вкус, суждение, человеческие отношения — это направления, в которых сегодня стоит искать ценность. Это не крепости, которые машины не возьмут никогда. Всякий раз, когда кто-то объявлял очередное человеческое качество принципиально невоспроизводимым, срок годности этого утверждения оказывался короче ожидаемого.

Данные о занятости требуют аккуратности. Исследователи, на которых я ссылаюсь, прямо оговариваются: наблюдаемые различия не доказывают причинный эффект ИИ, часть их объясняется другими факторами, и массового вытеснения работников по всей экономике пока не видно. Тревожный сигнал — не то же самое, что установленный факт. Всякий, кто сегодня уверенно говорит вам, сколько процентов рабочих мест исчезнет к такому-то году, либо ошибается, либо продаёт консалтинг.

И последнее. Я пишу это из Алматы, а не из Кремниевой долины, и разница существенна. В экономике, где значительная часть занятости приходится на сырьевой сектор, госслужбу и малый бизнес с невысокой цифровой зрелостью, кривые будут другими — более пологими и растянутыми во времени. Но растянутость — это не отмена. Это, если угодно, подарок: время подготовиться. Обидно будет потратить его на споры о том, случится ли это вообще.

Что со всем этим делать в понедельник

Свет подешевел — и мы не стали просто больше читать по вечерам. Мы построили ночную цивилизацию, которой раньше не было и которую никто не проектировал.

Дешевеет прикладной интеллект. И основная ошибка, которую сейчас совершают почти все — от отдельного специалиста до министерства, — состоит в том, что мы примеряем новое к старому. Спрашиваем: как быстрее делать то, что мы уже делаем? Насколько сократится время подготовки документа? Сколько сотрудников можно не нанимать?

Это вопросы про свечи. Правильные, но мелкие.

Более интересный вопрос звучит иначе: какая работа стала возможна только сейчас — и почему она кому-то нужна?

Какие проверки, которых никто не заказывал. Какие услуги, которые были нерентабельны при любом объёме. Какие решения, которые раньше принимались вслепую, потому что разобраться стоило дороже, чем ошибиться. Какая помощь людям, до которых профессиональная услуга никогда не доходила, — а в области, где я работаю, это, между прочим, большинство населения.

Я не знаю, как всё сложится. Никто не знает, и здоровое отношение к этому — не притворяться, что знаешь. Но выбирать стратегию всё равно приходится, и мой выбор такой: стратегически важнее учиться не быстрее выполнять старую работу, а замечать, какую новую работу теперь стало возможно делать.

Интеллект подешевел. Осталось понять, чего мы хотим.

Похоже, это единственная работа, которую невозможно делегировать.

Источники и материалы, на которые я опирался

• Canaries in the Coal Mine? Six Facts about the Recent Employment Effects of Artificial Intelligence — Э. Бриньольфсон, Б. Чандар, Р. Чэнь, Stanford Digital Economy Lab
• No Widespread Displacement, but the AI Employment Gap for Young Workers Has Widened to 19% — обновление данных, август 2026
• The Productivity J-Curve: How Intangibles Complement General Purpose Technologies — Э. Бриньольфсон, Д. Рок, Ч. Сиверсон, NBER / AEJ: Macroeconomics
• GDP-B: Accounting for the Value of New and Free Goods in the Digital Economy — Э. Бриньольфсон, А. Коллис и др., NBER
• Using massive online choice experiments to measure changes in well-being — PNAS, оценка потребительской ценности бесплатных цифровых услуг
• What AI Really Changes in Kazakh Labor Market — The Astana Times, оценки трансформации рынка труда Казахстана
• AI in Kazakhstan Country Report — страновой отчёт, январь 2026